Особенности индивидуального подхода

Нобелевский лауреат Марио Капекки, - тот, что ребенком до семи годков бродяжничал на улицах нацистской Италии, привык к самостоятельности и до сих пор предпочитает совершать науку силами только своей лаборатории

Из всех нобелевских лауреатов 2007 года самая невероятная судьба, бесспорно, у лауреата по физиологии и врачебной науке Марио Капекки. Он появился на свет в Италии перед началом второй важный войны, в три года остался без родителей и до семи лет был уличным бродягой. Читать и чиркать предстоящий лауреат научился только в девять лет, уже в Америке, куда эмигрировал к родственникам опосля войны.

В США Марио Капекки сделал фантастическую академическую карьеру. Ученик первооткрывателя структуры ДНК Джеймса Уотсона, в 1970−е годы он пошел супротив мейнстрима, занимаясь исследованием нокаута генов - направленного выключения генов с целью определения их функций. Тогда ему отказали в финансировании. Сегодня приём нокаута, одним из отцов которого был Капекки, - уже классика молекулярной биологии. С его помощью научные работники не только определили функции многих генов, но и получили модели на практике всех человеческих заболеваний, экспериментируя на мышах. Когда несколько лет вспять выяснилось, что геном мыши практически идентичен геному человека, стало ясно, что Капекки вряд ли будет обойден вниманием Нобелевского комитета.

Прививка от зависимости

- Русский нобелевский лауреат по литературе Иосиф Бродский говорил, что вдалеке не любой навык обогащает человека, от иных воспоминаний значительно лучше было бы отказаться: выудить из них полезность все одинаково не получится. У вас было суровое детство. Если бы вам дали возможность, вы бы пропустили сей период своей жизни?

- О да! Если бы у меня была возможность, я бы и истина остановил свой выбор на вычеркнуть данный опыт из своей жизни. У меня дочка, и я создаю для нее гораздо больше беззаботную жизнь! Когда мне было три года, мою мама взяли в концлагерь Дахау, родитель - пилот - разбился во время войны. Я оказался беспризорником и до семи лет побирался на улице, кормился отходами, прибивался к уличным бандам, ютился в трущобах и чуть-чуть не умер от тифа. Мне приходилось самому сыскивать себе еду, крышу над головой - надобно было разыскивать ресурсы для того, чтобы выжить. Такой опыт поневоле обучает независимости, прививает манеру во всем надеяться только на себя.

Эта привычка, видимо, сидит во мне шибко глубоко. Во всяком случае, и в научной житухи я неизменно придерживался правила ни от кого не зависеть. Например, многие лаборатории, сталкиваясь с чем-то новым, безотложно обращаются за помощью к коллегам. Я настаиваю, чтобы вся "трудовая вахта" была выполнена в моей лаборатории. Мы сами ставим стопудово все эксперименты. Если я знаю, что сиё сделано в моей лаборатории, я знаю, что это сделано хорошо. Я настаиваю, чтобы исследователь, заинтересованный в свежих данных, приложил усилия, чтобы принять их самостоятельно. Если я отсылаю близкие себе слайды на экспертизу кому-то постороннему, он способен быть сонным в это утро, он не глотнул свою чашечку кофе! Ему, по большому счету, нет дела до ваших слайдов, и он не будет взирать на них так же тщательно, как это сделали бы вы. Я думаю, этакий волюнтаристский подход отчасти объясняется моим детским опытом.

- Кто повлиял на ваше заключение заняться наукой?

- Мой дядя-физик. Когда я приехал из Италии в США, я "всю дорогу" внимал его рассказы. Поэтому я пошел в колледж заниматься изучением физику и математику, а не биологию, и, на мой взгляд, это весьма недурной бэкграунд для биолога. Вообще-то я не прослушал ни одного курса по биологии за всю жизнь!

Жизнь в колледже была построена по сильно разумному принципу: семестр ты учился, семестр - работал. И так на протяжении всех лет обучения, - то, что длилось на год больше, чем в других местах. В итоге к старшим курсам у меня был здоровый лабораторный опыт: я уже поработал в исследовательских зонах по всей стране, от Юты до Массачусетса, публично выпустил серию статей и был готов к карьере ученого. Многие из тех, кто поступает в аспирантуру, ни в жисть до этого не ставили экспериментов. У них уходит два-три года на то, чтобы втянуться. Стоит загодя протестировать, понравится тебе предстоящее время ремесло или нет, и совершить это как реально скорее. Если ты хочешь сделаться актером, иди трудиться в театр, хочешь стать учителем - учи ребятню в школе, хочешь заниматься наукой - иди в лабораторию. Благодаря "трудовой вахте" в лабораториях в студенческое время я понял, что получаю блаженство от занятий наукой и они мне что надо даются.

Младотурки Уотсона

- Привычка рассчитывать только на родные силы пригодилась, когда Национальный институт самочувствия отказал вам в финансировании работ, за - те, что вы в результате получили нобелевскую медаль?

- Детский опыт вручил мне упрямство и настойчивость, чтобы сказать: я сделаю то, что считаю нужным, в любом случае, автономно от ваших суждений. Но такому поведению я научился ещё и от своего преподаватели в Гарварде Джеймса Уотсона. Он со студенческой скамьи приучал меня "вкалывать" независимо - я сам принимал решения, чем мне заниматься, и, взявшись за дело, был уверен, что смогу с ним справиться. Этому возможно научиться. Я смотрю на своих студентов - у них нет уверенности. Потом нежданно-негаданно что-то получается, им удается эксперимент. И откель ни возьмись является уверенность. Успех создает уверенность. Чем больше успехов, тем больше уверенность.

- Все знавшие Уотсона называют его ярким харизматиком. Как он повлиял на вас?

- Во-первых , он был первоклассным ученым. Лучшее, что может произвести наставник для учеников, - служить им примером. Если что-то выходит у него, студенты чувствуют, что получится и у них. Уотсон вселял в нас уверенность в своих силах.

Во-вторых , он был болезненно честным. Если Уотсон считал, что вы с чем-то не справились, он открыто об этом говорил. Моя первая лекция, которую я прочел в Гарварде, по его мнению, никуда не годилась. И он мне сказал: лекция ужасна. Я подготавливался к ней крайне долго, и, на мой взгляд, все было в порядке. Выслушав аргументацию Уотсона, я с ним согласился.

Честность Уотсона дополнялась душевной щедростью. Если я делал "рабочую вахту" в его лаборатории, итоговая статья была подписана только моей фамилией. Хотя просто ставится два имени: могло бы стоять Уотсон и Капекки (причем как раз в таком порядке). Все смотрели бы на фамилию Уотсон, и никто так и не изведал бы, кто таковый Капекки. Уотсон не позволял этого, он делал имя сотрудникам своей лаборатории. Я думаю, так способны поступать только люди с его статусом. Потому что он мог обретать деньги, не публикуя работ. Мог сказать: вот данная "рабочая вахта" была создана в моей лаборатории, хотя на ней и нет моего имени.

Наконец, его порядок знаний, его научная эрудиция были потрясающими. В то время молекулярная биология делала только первые шаги. В нее приходили люди из самых разных дисциплин - физики, химии, биологии, чтобы действовать совместно над одними проектами. Это было истинно увлекательно! У нас сформировалась своеобразная ментальность. Мы называли себя младотурками: чувствовали, что можем сладить с каждый задачей, какой бы сложной она ни была. Такой настрой и уверенность очень важны, чтобы находить решение по-настоящему сложные проблемы. Уотсон вдохновлял, давал уверенность и ресурсы. У меня, всего только студента, уже была родная лаборатория, помощники и довольно денег, чтобы чувствовать себя уверенно. В иной ситуации я мог бы и не наработать тех лидерских качеств, которые перенял от Уотсона.

- Какой основной всеобуч вы вынесли из "рабочей вахты" в лаборатории Уотсона?

- Наука требует немало времени. Во многих университетах младые люди в текущее время начинают трудиться над тем, что дает немедленные результаты. На самые увлекательные "трудовой вахты" уходит от трех до десяти лет. Ты можешь знать, что ты хочешь получить, но не знать, как. Когда мы "вкалывали" над тем проектом, за который нам дали Нобелевскую премию, больше десяти лет ушло только на разработку методики. И мы видели, что спереди еще долгая дорога. Но когда ты приходишь туда, куда шел, вдруг получаешь вероятность творить то, что не может создавать никто другой. Открываются горизонты, о которых более того, не мог поразмыслить несколько лет назад.

Работа в лаборатории Уотсона научила меня: ежели ты задаешь мелкие вопросы, получаешь невеликие ответы. Задавай большие "непонятки" - получишь большие ответы. Самое увлекательное в моем деле - это свежие данные. Волнение, которое испытываешь, впервой глядя на них и осознавая их значение. Вот отчего я продолжаю заниматься наукой - я буду ею заниматься еще 20−30 лет. Я планирую эксперименты, которые меня, возможно, переживут.

Лаборатория против института

- Профессор и его исследовательская зона - это основа американской академической системы, выстроенной горизонтально, в отличие, например, от России, где главный ячейкой остаются институты, встроенные в вертикаль власти...

- Наука должна быть выстроена горизонтально. Это тот принцип организации, за счет которого так поднялась наука в Америке. Сейчас я помогаю Италии как консультант, у них та же проблема, наверное, даже хуже. Множество талантов, но все финансовые средства поступают в организацию сверху и затем распределяются по остаточному принципу. Люди вверху получат свои финансы вечно - для этого существует политика, радеть нужно не о них!

Деньги на конкурсной основе должны поступать на нижний уровень - прямо исследователям. Пусть денежки получит младой ученый, который не растерял энергии и энтузиазма, необходимо вручить ему возможность решить, на что их потратить. Конечно, наука - рискованное занятие. Люди должны привыкнуть: не всякий план сработает. Далеко не все проекты, которыми я занимался, оказывались успешными: одни - да, другие - нет. Но их достаточно много, и большая доля все-таки срабатывает.

- Но грантовая организация создает препятствия для работ, которые выбиваются из мейнстрима и нацелены на долгосрочные результаты. Вы сами с этим столкнулись.

- Это правда. У нас в США неплохо получается распределять капиталы по исследовательским лабораториям, но мы даем их на достаточно недлинный срок. Если вы не можете явить итог за это время, тогда у вас проблемы. Лучшая академическая система, на мой взгляд, построена в Англии. Деньги получают исследователи внизу, в то же время британцы выбирают несколько ученых, которых будут помогать самостоятельно от того, чем те занимаются. Возьмите Нерса: он трудился 20 лет, раньше чем выпустить в свет первую работу. В Штатах он бы не выжил. После пяти лет он не получил бы ни одного гранта. Англичане же давали и давали ему деньги, оттого что были уверены: его работа совершенно отличается от того, что делают все вокруг, для нее и правда может понадобиться 20 лет. В итоге он получил Нобелевскую премию. И есть непочатый край подобных примеров.

На мой взгляд, значимо созидать обе вещи - дарить деньги на нижний уровень и независимо от обстоятельств подсоблять узкий круг избранных ученых. Такие люди станут основателями научных школ и вырастят новоиспеченное поколение исследователей. Развитые державы могут себе это позволить.

Крестный отец

- Много лет вы были профессором Медицинского института Говарда Хьюза, который дал больше нобелевских лауреатов, чем другие страны, в частности Россия. Что для вас значит самому стать одним из лауреатов?

- Чем важна лично для меня Нобелевская премия - у меня будет больше возможностей вещать о науке с обществом. Ученые зачастую не хотят гутарить о науке с широкой аудиторией. Причина? Они не умеют этого делать: мы идем в науку отчасти потому, что не умеем складно говорить. Но этому надо учиться. Общество оплачивает нашу работу, посему мы должны объяснять, что и почему делаем. Почему это немаловажно для здоровья людей.

- Как будете применять влияние, которое дает Нобелевская премия?

- Я заинтересован в новых студентах, которые будут работать в моей лаборатории. Нам надо размышлять и о нынешних школьниках. Две недельки обратно я говорил с пятиклассниками, в финале этой недели буду уяснять текст лекцию восьмиклассникам. Они должны угодить в науку рано. Один из фантастических примеров - это математика. Никто не знает, как это происходит, но надо быть молодым, чтобы достигнуть результатов в математике. В те же времена математики могли заниматься своей наукой в зрелом возрасте. Сегодня в 30−40 лет они будут преподавать математику, а занимаются математическими исследованиями 18−20−летние люди. Если к 20 годам ты ничего не сделал в математике, у тебя проблемы.

Мы должны заинтересовать детишек наукой, соорудить так, чтобы они о ней думали. Конечно, наука создает огромное число проблем. Вне всякого сомнения, глобальное потепление - это последствия научной деятельности. Но с прочий стороны, заключения "закавыки" также могут прийти только из науки. Если мы без затей скажем: "Больше никакой науки - возвращаемся в каменный век!", на этом все и закончится, глобальное потепление никуда не денется. Мы нарушили механизмы, по которым трудится природа, - мы должны их починить.

- В идеальном мире, где люди учились бы на чужом опыте, что они могли бы усвоить из вашего примера?

- Самое главное, что я сам понял из своего опыта, - мы немудрёно мало умны, чтобы предсказать, какой ребятенок добьется успехов, а какой - нет. Единственное, что можно изготовить в этих условиях, - дать одинаковые возможности всем ребятёнкам и дозволить им самим решать, как их использовать. Для меня самое важное - возможности. Когда я в девять лет болезненным ребенком приехал в США из Италии, где только что отгрохотала война, единственное, что я получил, - это возможность, один шанс из тысячи достичь чего-то большего. Но это было отчаянно важно.

Часто в школе мы говорим: "Вот этот чадо умненький, этот чуть-чуть медлительный, поддержите этого, забудьте о другом!" Но спустя несколько лет второй может обогнать первого. Нашему мозгу изредка требуется несколько лет, чтобы зажечься, и если понуждать его делать это чрезмерно быстро, он может так и не открыть родной потенциал. А это, пожалуй, самое печальное, что случается с человеком.

Keywords: